Виктория и Алексей Варгины

Глава 32

РАССТАВАНИЕ

Уже под утро Лёньке приснился отец. Он ходил взад-вперёд по их московской гостиной и рассказывал, как прошли испытания новой машины… Лёнька в этих испытаниях ничего не понимал, но ему нравилось наблюдать за отцом и слушать его возбуждённо-радостный голос… Вдруг в комнату вошла бабушка с самоваром в руках. Лёнька удивился, но тут же вспомнил, что бабушка сейчас гостит у них в Москве. А она сказала отцу что-то такое, от чего он громко расхохотался…

Лёнька открыл глаза: нет, это не Москва, это Пески… Непонятно только, почему он продолжает слышать голос отца?

— Папа! — Лёнька скатился с постели и кинулся в кухню. — Папка!..

Отец сидел за столом и пил чай. Бабушка возилась возле печки.

— Лёнька!

Отец подхватил мальчика на руки и крепко прижал к себе. Зарывшись лицом в Лёнькины волосы, он шумно вдохнул:

— Маленький мой…

— Ты, Сергунька, от жизни отстал, — сказала бабушка Тоня. — Маленький он из Москвы приехал. А сейчас твой сын взрослый и самостоятельный человек.

Отец поцеловал Лёньку в нос:

— Правда?

— Правда… Папка, как хорошо, что ты приехал!.. Мы с тобой в лес пойдём!..

— Так это… не получится, Лёнь, — отец беспомощно взглянул на бабушку.

— Почему не получится?

— Я ведь за тобой, Лёнька… В Москву нам с тобой надо…

— В Москву? Зачем?

— Мама вчера звонила. Не хочет больше в пансионате оставаться, по тебе сильно скучает… Сегодня вечером приезжает в Москву…

— А почему она сюда не может приехать? Она же в отпуске!.. — в голосе у Лёньки зазвенели слезы.

— Так… дела у неё в Москве… Ты что, совсем по матери не скучаешь?

— Скучаю!.. Я в Москву не хочу! Что мне там делать?! — из Лёнькиных глаз брызнули слёзы.

— Ну, сынок, ну ты что? — лицо у отца было такое, словно он сам собирался заплакать. — Мама, ну скажи что-нибудь, чего ты молчишь!..

— Я тебе уже всё сказала!

Бабушка резко развернулась и вышла в сени.

— Дергают ребёнка туда-сюда, как игрушку!.. — раздалось оттуда.

— Сынок… Ну что же мне делать? — на лбу у отца выступили капли пота. — Я ведь сегодня с работы отпросился… Ещё затемно выехал. Вечером мама приезжает, нужно успеть убраться…

Лёнька молча тёр глаза кулаками.

— Сынок, а хочешь, я тебя через пару недель обратно сюда привезу? Мама выйдет на работу…

— Не привезёшь!.. Тебе всегда некогда! Тебе даже в выходные некогда!..

— Ну почему некогда?.. — неуверенно возразил отец. — Выкрою денёк…

В это время Антонина Ивановна вернулась в кухню и поставила у порога пластмассовое ведро, полное куриных яиц.

— Возьмёте в Москву, — сказала она.

Лёнька, до этой минуты ещё надеявшийся на что-то, при виде ведра разревелся во весь голос.

— Ну вот, а говорили, ты уже большой, — забормотал отец, не осмеливаясь обнять мальчика.

— Иди сюда, — сказала бабушка и посадила Лёньку к себе на колени.

— Не плачь, Лёнюшка, — она принялась вытирать его мокрые щеки. — Привезёт тебя папка. Пусть попробует не привезти, мы ему!.. Ты только с мамой повидаешься — и назад. И опять мы с тобой заживём по-деревенски, лето-то большое!..

Прижавшись к бабушке, Лёнька вздрагивал всем телом.

— А мы с Хлопотушей тебя ждать будем, — прошептала бабушка Лёньке в ухо, и мальчик замер: он внезапно понял, почему минувшая ночь была полна недомолвок.

Домовые знали, что их ожидает разлука с Лёнькой. Знали Пила и Соловушка, пришедшие из Харина попрощаться с мальчиком. Знал Толмач, сделавший Лёньке необычный подарок. Знал Хлопотун, рассказавший сказку о мальчике, спасшем покинутую деревню… От всего этого Лёньке сделалось так горько, что слёзы хлынули пуще прежнего.

В сенях послышалось какое-то шарканье, и на пороге появилась Пелагея Кузьминична. Акимыч, как обычно, держался сзади.

— А мы смотрим, Серёжин «Москвич» стоит!.. Неужто, думаем, за Лёнькой приехали? — Пелагея казалась запыхавшейся. — Испугались, что увезёшь мальчонку, а мы и не попрощаемся…

Дед Фёдор протиснулся в кухню и сразу же оценил обстановку:

— У-у, сырость-то какая!.. Неужто и правда Лёньку увозишь?

Лицо у отца пошло красными пятнами.

— Лена… сегодня с юга возвращается… соскучилась…

— Вот и привёз бы её сюда, — сказал Акимыч, — а то уже не помним, какая она есть. У нас хоть и не юг, а тоже жить можно.

Отец не ответил, он суетился возле Пелагеи Кузьминичны, уступая ей место за столом и пододвигая тарелки.

Акимыч посмотрел на бабушку, но та махнула рукой. Лёнька сидел с опухшим лицом, безучастный ко всему вокруг.

— Пойдём-ка выйдем, — сказал ему дед и вывел мальчика на крыльцо.

— Надолго увозит-то? — спросил он, положив руку Лёньке на плечо.

— Не знаю… Говорит, потом опять привезёт…

— Так чего ж ты слёзы точишь? Привезёт, от вашей Москвы до нас часа три, наверное, не больше!.. А может, мамку уговоришь приехать?

— Не приедет она, — угрюмо ответил Лёнька, не поднимая головы.

Акимыч поскрёб затылок.

— Ты, Лёнька, главное, успокойся. Сердечко у тебя маленькое ещё, незачем его надрывать… Попросишь родителей — и привезёт тебя батя… А не привезёт — следующее лето будет… А знаешь, ты зимой приезжай! О, зимой мы с тобой на лыжах в лес пойдём! Красота!.. Ты на лыжах-то бегать умеешь? Ну вот, придём из лесу, а в доме печка топится, теплынь, бабушка пирогов напекла!.. До зимы времени-то осталось — тьфу, всего ничего!..

— Акимыч, — сказал Лёнька, — мне к Валентине сбегать нужно. Вы меня подождите, а?

Глаза у мальчика были сухие, хотя и грустные, на лбу неизвестно откуда появилась вертикальная складка.

— Иди, иди, внучек, попрощайся, — закивал старик.

— Вот беда-то какая, — проговорил он, глядя вслед Лёньке, и пошёл в дом.

…Поднявшись на крыльцо, Лёнька постучал в дверь долетовского дома. Ему открыла Валентина. На ней были всё те же полосатые шорты, а рубашки не было вовсе — на плече у девочки висело белое вафельное полотенце.

— Это ты? — Валентина вдруг застеснялась своей худобы и попыталась прикрыть полотенцем выступающие рёбра. — Ты за мной? А куда пойдём?

— Валя, я уезжаю, — сказал Лёнька.

— Как уезжаешь? Куда?

— В Москву. За мной отец приехал.

На лице Валентины отразилось такое разочарование, что Лёнька даже попытался утешить её:

— Ну чего ты? Тебе здесь хорошо будет, вот увидишь… Ты только не позволяй своей бабке слишком командовать!..

— Я, наверное, тоже уеду, — прошептала Валентина.

— Да ты что! — перепугался Лёнька. — Ни в коем случае не уезжай! А в лес с Акимычем пойдёшь, с ним тебе знаешь как интересно будет!.. А я тебе письмо напишу, ладно?

— Ладно, — после некоторого колебания ответила девочка.

— Слушай, мне возвращаться нужно, — виновато проговорил Лёнька, — а то отец торопится…

— Иди, — сказала Валентина. — Я оденусь и приду тебя проводить. К вам ведь по улице направо?

— Да. Там возле нашего дома красная машина стоит, — подсказал Лёнька.

…Он медленно поднялся по ступенькам бабушкиного крыльца и уже собрался толкнуть дверь, как вдруг…

— Лёнька!..

Мальчик оглянулся:

— Панамка!

Домовёнок снова был прозрачным и на этот раз почти невидимым. Наверное, ему стоило больших усилий проявиться в плотном мире этим солнечным утром. Лёньке сделалось страшно за него.

— Панамка, ты зачем?..

— Я проститься, — прошелестел домовёнок.

— Панамочка, миленький, вы ведь уже простились со мной… ночью!.. — Лёньке стало трудно дышать.

— Это не то… Я же не мог тебе ничего сказать… Лёнька, я тебя очень сильно ждать буду!.. Каждый день, каждую минуту…

— Панамка!.. — мальчику хотелось обнять домовёнка, но он вдруг испугался, что малейшее прикосновение может повредить этому эфемерному тельцу. — Я приеду, обязательно приеду!.. У тебя ведь теперь есть дом…

— У меня никогда не было друга, — едва слышно проговорил Панамка. — А потом ты приехал и стал моим другом…

— А знаешь, у меня тоже не было настоящего друга, пока я не приехал сюда, — внезапно понял Лёнька. — Ты не горюй, ты… ты приходи в мои сны почаще, каждую ночь приходи!.. У тебя теперь столько забот будет, станешь мне рассказывать…

— Правда, а я и забыл, — на прозрачном лице Панамки мелькнуло какое-то подобие улыбки. — Приду, сегодня же и приду…

— Панамка, ты, наверное, возвращайся домой, — сказал Лёнька. — А то мне всё кажется, что ты растаешь…

— Теперь не растаю, — пообещал домовёнок и сам обнял мальчика. — До свидания, Лёнька…

— До свидания, — проговорил тот, ощущая объятия Панамки так, как если бы его вдруг накрыла прохладная тень.

Панамка исчез. Лёнька глубоко вздохнул и зашёл в дом.

Разговор в кухне оборвался. Бабушка Тоня, отец и Акимыч с Пелагеей молча смотрели на Лёньку, не зная, как с ним заговорить.

— Дедушка, ты своди Валентину в лес, — сказал Лёнька Акимычу.

— Дак… конечно, свожу, внучек!.. Я её могу везде с собой брать, вот как тебя!..

Дед Фёдор сбился и раскашлялся.

— Садись, Лёнюшка, позавтракай, — пригласила бабушка, — мы уже поели все…

— Я не хочу.

— Ну, не хочешь, и не нужно! — сразу согласился отец. — Ты уже большой, сам знаешь, что тебе нужно!.. В дороге позавтракаешь, мама, заверни нам чего-нибудь…

В дверь кухни несмело постучали.

— Входите! — крикнула бабушка. — Да кто ж это там?

— Это я, — ответила Валентина, появляясь на пороге. — Я пришла Лёню проводить…

— Ох ты моя умничка! А какая большая стала!.. Заходи, Валечка!..

— Мам, нам это… ехать надо, — сказал Лёнькин отец, весь взъерошенный и какой-то потерянный.

— Ага, а то до вечера никак не успеешь! — с насмешкой бросила бабушка и принялась собирать для Лёньки кулёк еды.

— Пойдём во двор, — сказал мальчик Валентине, и она торопливо выскочила из дома.

В руках у Валентины был какой-то альбом, который она и протянула Лёньке.

— Вот, возьми.

— Что это?

— Это мои рисунки. Может, тебе интересно будет… А на обложке я свой адрес написала, ну, тот, который в Синем Боре… А сюда… сюда можешь на мою бабушку писать… А вот тут, на последнем листе, — Валентина потупилась, — я Пески нарисовала…

Лёнька открыл последнюю страницу и едва не выронил альбом. Он посмотрел на Валентину, затем снова на рисунок…

— Это же солнечная тропа!.. Ты… где её видела?

— Я… когда сюда на машине ехала — вчера… А что?

— Да так, — Лёнька увидел, что его отец, бабушка и гости вышли на крыльцо. — Я тебе про неё напишу… Я тебе про всё напишу, Валя!..

— А я тебя летать не научила, — она переступила с ноги на ногу.

— Ничего, научишь. Ты сюда почаще приезжай, и я приеду… А может, я ещё сам научусь…

— Если научишься, вместе полетаем, я тебя найду…

— Я тебя сам найду, — сказал Лёнька и оглянулся на красный «Москвич».

Отец уже сидел в машине, бабушка что-то говорила ему, Пелагея Кузьминична плакала в большой носовой платок… Рядом с ней топтался Акимыч, мучая в руках свою многострадальную кепку.

— Я пойду, Валя, — проговорил Лёнька и дотронулся до её руки. — До свидания тебе…

Девочка попыталась улыбнуться:

— До свидания, Лёня.

Когда он подошёл к машине, Пелагея Кузьминична отняла от лица платок и обняла Лёньку:

— Дай я тебя хоть на прощание поцелую!.. Ты ведь нам заместо внука, Леонид… Не забывай уж нас, приезжай…

— Верно, Лёнька, приезжай, — подскочил к нему Акимыч. — У тебя теперь в Песках большая семья… так что будем ждать.

— Спасибо тебе, дедушка, — сказал Лёнька, — спасибо тебе за лес… и вообще за всё.

Он думал, что снова заплачет, прощаясь с Акимычем, но, видимо, всё слёзы у Лёньки кончились. Вместо него заплакали Пелагея и бабушка Тоня.

— Лёнюшка, ты там… не болей, — бабушка с силой прижала его к себе. — Родителей слушайся… Учись хорошо… Кушай…

В последний момент самообладание изменило Антонине Ивановне, и она сама вряд ли понимала, что говорит.

— Бабушка, ну что ты, ну не плачь, всё хорошо, — Лёнька вытирал её слезы, как час назад Антонина Ивановна вытирала слёзы внука.

Из машины высунулся отец:

— Мама, ну зачем ты так? А потом валидол будешь…

— Молчи уж, — всхлипнула бабушка и отпустила внука. — А ты, Лёнюшка, приезжай, я папке твоему напеняла, так, может, и привезёт ещё вскоре!..

Лёнька сел на заднее сиденье. Отец дал газ и вырулил на улицу. Бабушка Тоня, Кормишины и Валентина вышли следом.

— Ну, Лёнька, в путь, возвращаемся домой! — нарочито бодро прокричал отец.

А Лёнька, забравшись с ногами на сиденье, смотрел, как быстро уменьшаются на его глазах четверо людей… Вот бабушка помахала Лёньке рукой… К ней подошла Валентина… Пелагея Кузьминична уткнулась в плечо мужа… и их не стало.

В зеркало заднего вида на Лёньку с беспокойством посматривал отец.

— Может, поешь, а то ещё укачает? — спросил он.

— Нет, — ответил мальчик.

Теперь он неотрывно смотрел на Пески. Вдоль просёлочной дороги бежали поля, а сама дорога поднималась на холм, и сверху деревня казалась ещё меньше, чем всегда… Лёнька прижался лбом к стеклу, стараясь не упустить последний миг прощания… Но вот машина вырвалась на вершину холма и через несколько секунд плавно заскользила вниз. Лёнька отвернулся и закрыл глаза.

— Не плачь, маленький, — с какою-то глубокой потаённой грустью сказал отец. — Мы вернёмся.

Открыв глаза, мальчик с удивлением посмотрел на него. Поймав Лёнькин взгляд в зеркале, отец устало улыбнулся, и мальчик улыбнулся ему в ответ.

— Смотри, папа!..

Дорога забежала в берёзовый перелесок. За окнами с обеих сторон замелькали колонны белых стволов. Солнце освещало их так, что берёзы словно лучились изнутри, и свет этот распространялся в воздухе, лился на дорогу…

— Смотри же, солнечная тропа!.. — с волнением повторил Лёнька.

— Я вижу, сынок, ну и что?

— Папка, да ты же ничего не знаешь, бедный!..

— Ну почему бедный? — засмеялся отец.

— Папка, я тебе так много расскажу!.. Ты всё поймёшь, я знаю!

Отец затормозил:

— Перебирайся ко мне.

Очутившись рядом с ним, Лёнька обхватил отца за шею.

— Знаешь, папка, солнечная тропа не кончается никогда.

— Никогда-никогда?

— Да. И мы с тобой пойдём по ней и будем идти вечно.

Отец посмотрел в Лёнькины глаза и опять улыбнулся.

— Я согласен, сынок. Мы пойдём и будем идти вечно.

Машина тронулась и медленно покатилась по дороге, залитой солнцем.

К оглавлению | На главную